Отец отвечает:

Мама:

Бабушка отвечает:

РЕЗЮМЕ

♦ Бог есть, поскольку так много людей верит в него. Дети должны знать, что у каждого народа и у каждого человека есть тот, кто его поддержит и защитит. Даже если Бог – просто сказка, дающая надежду, он делает свое дело.

♦ У дошкольников конкретно образное мышление. Поэтому идею Бога им лучше демонстрировать на примере Волшебника или Деда Мороза.

♦ Вопрос о религиозной принадлежности ребенка должен решаться родителями совместно.

♦ Дети не могут привлекаться к религиозным ритуалам без ведома родителей.

♦ Опасность сект состоит в их психологическом экстремизме. В основе вовлечения детей в секты лежит психологическое насилие над ребенком.

♦ Раннее религиозное воспитание может послужить основанием для невроза. Нужно быть внимательным к чувствам и состояниям ребенка.

♦ Нет универсальной рекомендации и о том, нужно ли говорить с детьми о смерти, брать их на похороны, когда умер кто то близкий. Некоторые дети испытывают шок, а некоторые настаивают на том, чтобы с ними поговорили. В любом случае нужно быть готовым к подобному разговору.

Книга о том, Что именно мы скрываем от себя и своих детей, боясь нарушить их и свое спокойствие, не зная, как начать разговор, или не считая нужным вообще искать слова и интонации, чтобы объясниться с ними.

Основные проблемы в общении с детьми остро переживаются в подростковом возрасте, но закладываются в раннем детстве. Дошкольный возраст (5–8 лет) – самый важный для формирования навыков общения. Именно тогда ребенку нужно успеть сообщить Важные сведения о жизни. Страх родителя перед своими детьми, неловкость от неумения говорить ребенку правду, боязнь потерять свой авторитет, испугать ребенка или, напротив, рассмешить его – вот самые серьезные препятствия к тому, чтобы поговорить с малышом

Когда детей начинают мучить вопросы любви, предательства, когда в них просыпаются сексуальные фантазии или они начинают группироваться на улице с подозрительными сверстниками, разговор становится почти невозможным уже Из за недовериЯ, накопившегося между ребенком и родителем

Эту отечественную практику замалчивания самых важных человеческих проблем нужно менять. За свое счастливое прикрытое «золотое» детство («вырастет, хлебнет, а сейчас пускай порадуется») дети расплачиваются мучительной, несчастной, неразделенной и полной недоверия взрослой жизнью. Все самое важное они по прежнему узнают от чужих людей, на улице.

Жизнь усложнилась, но, хотя и кажется нам более опасной, не перестает радовать и манить. Нужно ли детям говорить об угрозе терроризма, как подготовить ребенка к разводу, как реагировать на его стеснение перед сверстниками из за старых игрушек, стоит ли изолировать ребенка от ребенка инвалида или ребенка из семьи алкоголиков, нужно ли платить ему за домашнюю работу? А главное, как это сделать? То есть какими именно словами и формулировками пользоваться, чтобы не перегнуть палку?

Беда в том, что многие родители и сами не знают, дана им эта жизнь в наказание или в награду, и искренне надеются, что их детям удастся избежать проблем и неприятностей, с которыми они не справились сами. Скрывать правду от детей – это наша печальная национальная традиция. Сейчас многие родители и воспитатели осознают важность разговора с малышами. Но у них нет опыта обсуждения самых важных и насущных жизненных вопросов с их собственными родителями. Этой книгой я попыталась помочь вам и себе.

♦ Говорить, что умерший только ушел, уехал, тяжело заболел и лежит в больнице.

Ребенок будет ждать, спрашивать, куда он уехал и когда вернется, почему не звонит. Может, он рассердился, и поэтому больше никогда не захочет вернуться? К тому же дети начнут воспринимать любое недомогание как возможную причину смерти человека. А если использовать метафору сна («Он заснул вечным сном»), дети начнут бояться темноты и сна, паниковать, когда родители оставят их одних в спальне в кроватке. Некоторые дети обладают фантастическим по яркости воображением, и любой шорох или скрип двери может их испугать или напомнить о смерти.

♦ Стараться избегать всяких упоминаний об умершем, как будто его никогда и не было. Физический уход не сопровождается в жизни таким быстрым психологическим устранением человека. Наоборот, со временем образ родного, психологически близкого человека становится еще ярче, ближе, мы помним все самое милое, дорогое нашему сердцу, начинаем скучать и иногда разговариваем с человеком, которого нет. Взрослые могут ходить на могилу, в церковь или просто обсуждать свои переживания с друзьями. Ребенок тоже должен иметь возможность пережить утрату вместе с другими. Переживание горя относится к тем социальным навыкам, которые нам следует передать детям. Именно в эти минуты люди чувствуют близость и родство, семья сплачивается.

Можно посмотреть с ребенком семейные фотографии, рассказать о погибшем или умершем какую то историю – просто интересную, смешную или грустную. Дети должны понимать и чувствовать, что как бы ни сложилась судьба человека, о нем помнят и тогда, когда он перестает принимать участие в жизни. «Дед говорил..», «Бабушка всегда в таких случаях напоминала..». Совместные воспоминания – это не просто ритуал, это еще и способ формирования единой идентичности семьи. Семья всегда поддержит, поможет пережить утрату и искренне порадуется вашему успеху. Традиции всегда подсказывают, как себя вести. Трудность заключается в том, что традиционный уклад большой семьи разрушается, и люди, в том числе дети, все чаще оказываются один на один с самыми разными ситуациями.

Нужно ли сообщать ребенку, что смерть – это невосполнимая потеря, трагедия и наше горе бывает безмерным?

Есть много способов, которые мы используем, чтобы утешить ребенка: «Теперь он на небе, смотрит на нас, радуется за нас». Смерть может служить освобождением от наших земных обязательств, фактически говорим мы этой фразой. Но жизнь не такая страшная ноша, чтобы хотеть от нее освободиться столь жестоким образом. Лучше сказать с горечью, но спокойно: «Нам будет ее не хватать. Я очень любила с ней разговаривать».

Ребенку, если его не взяли на похороны, нужно рассказать, что происходило там. Неизвестность и таинственность ритуала погребения могут пугать и тревожить детей.

Нужно ли брать ребенка на похороны, если ребенок сопротивляется и выражает страх?

Если ваш ребенок чувствителен, конечно, нет. Похороны – это не такое легкое событие, чтобы тренировать волю детей. Напротив, нужно дать понять ребенку, что к его страхам и опасениям вы готовы отнестись со вниманием. Одно дело – спокойно рассказать, что происходило, другое дело – погрузить ребенка в продолжительный ритуал скорби Его можно взять с собой на поминки и на кладбище в другие дни.

Но иногда дети сами просят взять их на похороны. Ими руководит любопытство к мистической стороне жизни. Следует сказать в таком случае, что люди приходят на похороны, чтобы поддержать тех, кто плачет и не может успокоиться. И что самые сильные ведут себя спокойно и достойно. Кладбище – это место, где принято молча скорбеть. Конечно, после похорон стоит поговорить обо всем, что видел ребенок. Вряд ли он запомнил все ритуалы и понял их смысл.

А главное, не забудьте поговорить о планах на завтра. Чтобы, уходя спать, ребенок не думал, что и завтра будет так же страшно, как это было сегодня. Посидите рядом с ним на кровати, погладьте по голове.

Мне кажется логичным завершить наш большой разговор о жизни самой таинственной темой – темой ее конечности. Что бы ни случилось, малыш должен знать, что вы всегда будете рядом и сможете ему помочь.

Мы не всегда помним, как они нуждаются в нас, ждут внимания и поддержки.

Маленький ребенок рано или поздно столкнется с фактом смерти кого то из близких. На экранах телевизоров тоже хватает перепалок и смертей, и иногда нам кажется, что дети все и так понимают. Но к пяти годам дети, как и взрослые, уже различают события «в кино» и «на самом деле». И то, что не пугает их в экранном исполнении (будь то телевизор или компьютер), в жизни может шокировать и довести до слез.

Из описаний специалиста по танатотерапии (терапии смертью) Владимира Баскакова:

«Каждый маленький ребенок знает слово «смерть». Птичка умерла, бабушка умерла. Но эта реальность не касается их экзистенциально, и вот, обычно ночью, я не знаю, почему, приходит ощущение конечности себя. Я это помню, лет пять мне было. Отчаяние, обида колоссальная, причем за все человечество! Не только моя жизнь, но и жизнь всех остальных обязательно кончится! Да не дай бог, чтобы это приснилось. Конечно, я проснулся, я плакал. Я клялся, что «победю» эту смерть. Вскочил, рыдал всю ночь. Родителям не сказал, правда. Если ребенок прибежал к вам ночью и спрашивает: «Папа, это правда?!» Что сделает папа? Скажет спросонья: «И ты умрешь, и я умру, и мама умрет.» Вот вам – разве это помощь? Нужно принять его, положить к себе на тело, «заземлить». Ребенок будет всхлипывать, но постепенно успокоится».

У детей очень сильны индивидуальные различия восприятия смерти близких. Дети могут впадать в агрессию, проявлять беспокойство и начинать что то требовать у взрослых. Другие же, наоборот, замолкают, уходят в себя, мы никогда не знаем, что у них на уме. Детям трудно начать разговор о смерти самим. Они могут бояться спросить еще и потому, что с ужасом ждут ответа. Некоторые дети начинают «валять дурака», прикидываются «маленькими», просят покормить их из ложечки или начинают грызть ногти, сосать пальцы, как младенцы.

Смерть родных – непосильная ноша для детей.

Дети часто воспринимают смерть как наказание за провинности. Они начинают тревожиться и переживать, не будет ли и их ждать тяжелая расплата за то, что они плохо едят, не чистят вовремя зубы, неаккуратно носят одежду и не слушают взрослых. В это время ребенку очень важно услышать подтверждение того, что ему ничего не грозит, что он нужен, и забота о нем, несмотря на то, что семья стала меньше, не уменьшится. Увещевания взрослых, попытки использовать ситуацию похорон в качестве устрашения – одна из типичных психологических ошибок взрослых. «Вот будешь себя плохо вести, и тебя заберут на небо!»

Дети остро переживают утрату. В глубине души они надеются, что смерть, такая жестокая и беспощадная, не коснется именно их. Они придумывают в решающий момент как то извернуться и выйти победителями. Я считаю, что стремление детей сопротивляться смерти нужно поддерживать. «Нужно следить за своим здоровьем, тренироваться, и тогда целый ряд трудных ситуаций человеку удастся избежать. Сильные, закаленные люди меньше болеют, позже стареют».

Психологи давно уже пришли к единому мнению о том, как развивается отношение к смерти у детей.

До 3 лет дети воспринимают смерть как некую условность. Герои сказок сражаются и гибнут, но плакать над книгами дети начинают только лет с 12. Малыши, даже если им довелось присутствовать на похоронах бабушки, могут спросить на следующий день: «А когда уже бабушка вернется?» и спрашивать это каждый день. Нужно набраться терпения и повторять ответ столько, сколько потребуется, пока это событие не уйдет в прошлое и не перестанет быть актуальным для ребенка.

С 5–6 лет до 9 дети переживают смерть как нечто невозможное, предельное, несправедливое, испытывают панический страх и фантазируют на темы ухода. Иногда они представляют себя умершими, чтобы доказать близким, как невнимательны они были к своим детям. Фантазии о побегах и трагической кончине могут занимать ребенка, он уже знает или догадывается, что мертвые «не возвращаются», их «закапывают». Их интересует, не произошла ли ошибка? Что такое смерть? Ответы, которые предлагают мои коллеги: «Люди перестают дышать, смотреть, пить, есть и думать», «Смерть – это самое сильное изменение в человеке, когда он уже перестает быть собой».

Дети также интересуются, хорошо ли быть человеком? Не дольше ли живут лошади, вороны, слоны, собаки? Сколько собирается прожить мама, а папа? На ответ: «70 лет», могут спросить: «А что нужно сделать, чтобы это было 80?» Их восхищают рассказы о стариках, которые достигли возраста 100–115 лет. Признаться, они и меня восхищают. Когда я смотрю на 90 летнего актера Зельдина, играющего Дон Кихота, я переживаю внутреннюю эйфорию. А Сергей Михалков? А девяностолетние русские балерины и манекенщицы, с которыми я повстречалась в Париже на презентации книги «Красота в изгнании» Саши Васильева? Дети правы, есть такие секреты, которые продлевают человеку жизнь. Один из них – творчество.

Но сегодня почти на каждой улице есть новый, только что открытый молельный дом. Под эти цели отданы библиотеки, стадионы и дома культуры. На фоне общей нищеты они выглядят слишком помпезно: с гаражами, большими подворьями. Одна из наших соседок подалась в баптисты, уведя за собой сына. Дружба наших детей чуть не обернулась для нас большой проблемой. Женщина посчитала, что и моего сына нужно спасать. Однажды она попросила мальчишку помочь ей с кормом для коз и., увела его на службу. Он стал ходить туда тайком, очень мучаясь оттого, что его принуждали обманывать. Я приехала, как только узнала о том, что Федор стал ходить на службы по воскресеньям и целую неделю старается вести себя безукоризненно.

Говорить с соседкой оказалось делом бессмысленным. «А он сам попросился». Ложь во благо – кажется, такой принцип исповедуется баптистами. Я немедленно увезла сына в Москву. У меня ушла пара месяцев на то, чтобы восстановить отношения с ним. Я на всю жизнь запомнила его остекленевший взгляд, его просьбы с болью: «Надо молиться, чтобы Христос простил» и слезы.

Но мне было легче – стаж посещения служб был небольшим.

Конечно, мы должны научиться терпимому отношению к другим сообществам, которые живут не так, как мы. Но когда речь идет о защите прав детей, охране их психологического здоровья, вопрос об интервенции государства в семью и общину надо ставить жестко. Еще вчера было понятно, что внешнему контролю должны подвергаться алкоголики и психически больные люди. Сегодня количество категорий увеличилось. Нам все еще непривычно критически оценивать поведение взрослых людей, которые не пьют и не курят, да к тому же много и бескорыстно работают. Зомбированные сектанты именно такие.

Мое собственное исследование религиозной идентификации детей в разных странах мира, в том числе детей эмигрантов, показывает, что славянские, по своему происхождению, дети, как правило, считают себя православными, даже если их семьи не ходят в церковь и не молятся на ночь. Принадлежность к религии своих предков или хотя бы лояльное, уважительное отношение к ней позволяет нам сохранить психологическую близость со своей семьей, а также позитивную идентичность. С психологической точки зрения, это – безусловная ценность. Но формирование идентичности, в том числе и религиозной – долгий поступательный процесс. Это не для малышей. Не для дошкольников, которым трудно оперировать абстрактными ценностями. Они их пугают.

ПАМЯТКА РОДИТЕЛЮ, ВЕРУЮЩЕМУ И АТЕИСТУ

♦ Дорогие мамы и бабушки, а также те немногочисленные папы и дедушки, которые взялись читать эту книжку. Нам нельзя игнорировать мировоззренческие вопросы. Пустота порождает монстров. За нашими детьми идет охота, не всегда честная и видимая, и всегда под благовидными предлогами, что делает нас особо безоружными.

♦ Религиозность ребенка должна определяться в семье и не вредить его психологическому здоровью.

♦ Поддержка глубокой психологической связи с ребенком – единственная верная гарантия того, что вы не потеряете его психологически, даже если он подвергнется активному воздействию религиозных фанатов и агитаторов.

♦ Активная религиозная жизнь вокруг – повод поговорить с ребенком о сакральном, о том, что такое Бог, религия в жизни людей, почему они ходят в храмы, почему церкви разные, почему Рождество в России, Америке, Израиле, Баку и Токио празднуют в разные дни?

♦ У дошкольников предметно образное, мифологическое, сказочное сознание. Они верят в чудеса, превращения, а мир им кажется продуктом деятельности антропоморфных существ, волшебников, богов, сильных личностей. Поэтому дети этого возраста особо чувствительны к вопросам религии. Но, рассказывая им религиозные мифы, не забудьте познакомить их с мифами Древней Греции, или просто почитать народные сказки.

♦ Так вам легче будет сделать обобщения. Религия – это устные и письменные сказки и мифы, которые учат людей, как жить, любить, хорошо друг к другу относиться. Когда люди вырастают, они начинают читать и другие книжки, ездить по миру, интересоваться жизнью других людей. Почему? Потому что это интересно. А люди хотят жить хорошо и интересно. Не вредя, а, наоборот, помогая другим. Жизнь – это большое путешествие в неизвестность. Нужно быть внимательным, осторожным и задавать много вопросов, чтобы не сбиться с пути.

♦ А почему люди ходят в церковь? Они таким образом наглядно демонстрируют, что помнят о важных правилах жизни. Они хотят поблагодарить всех хороших людей, которые жили раньше, за то, что передали им эти правила, научили их жить.

♦ Так кто такой Бог? Бог – это самая главная и любимая сказка людей. Каждый выбирает свою. Бог – это самый старший, главный герой, которого слушают все остальные. Он напоминает о правилах поведения, чтобы все были довольны и счастливы.

Подобная версия вполне понятна любому «начитанному» ребенку, тем более ребенку компьютерного века.

Данный разговор воспроизводил типичный набор аргументов и контраргументов между пастором и неверующими родителями. Случай этот был не единственным в постсоветской эмиграции. Говорили, что молодежь, как правило юноши, попадают в секту, бросают родителей, предварительно вынеся из дома деньги и ценности, отдав их в общий коммунальный котел. Испытывая эмоциональный голод, дети эмигрантов откликаются на любой призыв и внимание со стороны, легко поддаются агитации, начинают бродяжничать, теряют интерес к светской жизни и просто волочатся за кем то из младших прихожан, у кого на них есть время и на кого они еще производят впечатление своим геройским уходом от мирских забот.

Родители пытались еще пару раз насильно увезти его из города в один из госпиталей по восстановлению жертв психологического насилия. Чем больше они пробовали обмануть своего сына, поскольку договариваться не удавалось, тем большее сопротивление он оказывал, не веря уже ничему.

Мать пыталась напоминать ему о детстве, о том, как они были близки. «Я где то читала, что нужно напоминать им про детство, чтобы избавить от зомбирования». Но каждое утро он уезжал, а когда у него отбирали машину, уходил пешком в церковь. Отец считал, что причиной всех несчастий было элементарное отсутствие навыков физической работы. Он был твердо уверен в том, что если мальчишку увезти в Смоленскую губернию, в деревню к родственникам, он быстро образумится. Только вот одна проблема, парень не хотел садиться на самолет. Родители также обращались в органы натурализации и иммиграции, через которые все члены семьи оформляли вид на жительство. Они просили отобрать у них гражданство, так называемую «гринкарт». Чиновники были в изумлении. Обычно за «гринкарт» борются, а не отказываются. «Даже если вы сожжете свои документы, мы будем считать вас гражданами нашей страны». Отказались они и насильно транспортировать (фактически депортировать) сына. «Наши службы этим не занимаются», «У нас свобода исповедания».

После двух месяцев терзаний родители быстро распродали свое имущество на так называемых salegarage по бросовым ценам Так же была продана машина, сдан дом. И они уехали, оставив сыну денег на обратную дорогу. У подруги, которая обещала потратить их только на покупку билета для парня, если он этого захочет.

История развивается печально. Поскольку парень оказался не способен к простому физическому труду, а психика окончательно расстроилась, его поместили в госпиталь, чтобы подлечить. Дальнейшая его жизнь, скорее всего, проходит между сектой и госпиталем.

Кроме того, что пасторы претендуют на роль абсолютных авторитетов и с ними нельзя ни поговорить, ни договориться, меня возмущает и то, что талантливым мальчишкам и девчонкам из семей простых членов общины заказана дорога наверх. Мои коллеги, американские профессора и учителя, жаловались, что стоит выписать ребенку из такой общины направление в школу для одаренных детей или подарить компьютер, немедленно вступает в силу запрет со стороны пастора. Никаких «привилегий», школа – только для обучения азам грамоты.

Эта история меня задевала лично. Много лет назад мы с моим девятилетним сыном Федором оказались в сходной ситуации. Каждое лето я отправляла его к родителям на месяц, именно в Украину. Мои родители жили в маленьком городе Светловодске Кировоградской области. Из за тяжелого экономического положения, криминальной обстановки люди устремились в многочисленные молельные дома.

Когда я была в возрасте моего сына, то слышала кое что о баптистах, которые молятся по ночам, поют песни, закрывшись у кого то в доме. Моя бабушка рассказывала истории о бабках баптистках с осуждением, поскольку те отписывали свои дома церквям, ничего не оставляя родным детям. Ходили эти бабки, низко опустив голову, что то бормоча себе под нос. Моя мама, пока отец служил во флоте, снимала квартиру у одной из них. Хозяйка была против контактов с «чужими», агитировала ее принять участие в общей молитве. Надо сказать, что мама – физик по образованию, и всякая мистика никак не сочеталась с ее атеистическими взглядами.

Все, что я могла сделать, так это поговорить с пастором, чтобы понять его позицию. Но тут реакцию ужаса и протеста выдала мать. Она кричала, что ни за что не будет разговаривать с человеком, который увел ее сына, что она его убьет, церковь сожжет, и дело с концом. «Хорошо, – сказала я, – пойду одна, а вы меня подождите». Проповедь к этому времени закончилась, и люди выходили из церкви, целуясь и приветствуя нас. «Вiтаэмо!» – и целуют. «Что они говорят?» – «Они приветствуют нас на украинском языке». Она в ужасе бежала. Через две минуты, обцелованная прихожанами, я осталась одна у выхода из молельного дома, дожидаясь пастора.

Разговор с пастором длился около часа. Он вел себя внешне лояльно, стал как то сразу уверять, что всегда пытался вернуть мальчишку домой, но тот не хотел, привязался. Что он запрещал ему ходить по домам проповедовать: юноша, зараженный религиозной идеей, одержимый в своем желании служить общине, ходил по домам, призывал к служению Господу, раздавал агитационную литературу. «Он – маньяк, я считаю, что он еще не окреп духом, чтобы проповедовать». Вроде разумно. Однако он не был искренен, пытался выиграть время, чтобы ретироваться, оставив впечатление вежливого человека.

Мать, маячившая где то вдалеке, медленно приблизилась, и, наконец, присела на лавочке невдалеке. Смотреть на нее было больно. Они сцепились. «Зачем вы забрали моего сына?!» – «Он сам ушел от вас. Все начинается с семьи». – «Вы даже не даете нам уехать». – «Пожалуйста, пусть едет! Психолога тут привели..». С трудом удалось заставить их говорить мирно. Вскоре мы заметили и юношу, обеспокоенного происходящим. Пастор позвал его, и тот, по прежнему отворачивая голову, приблизился. «Я всегда говорил тебе, что мать – это святое! – нарочито, с пафосом провозгласил пастор. – Мы поговорим с ним, когда он придет ко мне на беседу». Оказывается, помимо проповедей, каждый вторник парень ходил на проработки. «Почему вы не установили контакт с родителями, как только поняли, что парень ходит к вам тайком от отца с матерью?» – «Ему девятнадцать лет. Он уже сам может распоряжаться собой. Потом, было ясно, что родители будут против». – «Но это их семейное дело. Давайте не преувеличивать семейные проблемы. Они приехали сюда, чтобы спасти парня от армии, а потеряли его по другим причинам. Причем навсегда». – «Он уйдет от нас, как только захочет. Никто тут насильно не держит». – «По внешнему виду понятно, что он находится под воздействием. Он прячется, заговаривается. Взгляд остекленевший». – «У нас много молодых людей. Он один такой попался. Волочится за младшими, сам ничего путного придумать не может». – «Зачем вы берете у него родительские деньги?» – «Никто у него ничего не брал. Пора уже зарабатывать самому. Моя задача найти ему работу и женить». Разговор становился все более жестким. Наконец, он раздраженно и прямо сказал, что власть над парнем он терять не намерен.

Мать и сын плакали, обнявшись, но ясно было, что пастору достаточно было лишь сказать слово, чтобы сын бросил мать и подчинился его команде. Отца юноша игнорировал. Ненавидел его с детства.

Я не пожалела времени и, под видом неофитки, посетила несколько воскресных служб в Сиэтле. Одно дело – отмахиваться от сектантов, другое дело – понять структуру секты, образ жизни ее обитателей (обряды, психология, отношения внутри секты). Служба в таких приходах напоминает языческие праздники – с песнями, славящими Бога.

Политика общины зависит в значительной мере от личности пастора, его влияния и авторитетности. Методы, которые используют пасторы, сильно варьируют от прихода к приходу. Темы проповедей самые разные: «Опасность образования», «Интернет как орудие дьявола», «Смерть

Христа», «11 сентября и конец света». Они в целом отражают настрой общины против изысков цивилизации, образования, техники, кроме того, там очень сильны антимусульманские настроения и гордость принадлежности к «правильной церкви».

Одна из основных целей пасторов в эмиграции – поддержание позитивного образа общины как беспроблемной и успешной, что очень важно с точки зрения мимикрии под американский стандарт. Я слышала вещи, которые никак не согласуются с действительностью, например – «Наша церковь одна из самых образованных. Восемь из наших женщин собираются стать медсестрами. Четыре парня – программисты в Майкрософте».

Но однажды мне пришлось активно вмешаться в деятельность секты так называемого харизматического, радостного культа. Более того, мне пришлось бросить все дела и отправиться на встречу с пастором крепкого сложения, лет 45. Но требовалось вмешательство извне.

19 летний юноша, россиянин, бросил свою семью, отца и мать, чтобы уйти в украинскую религиозную общину, секту. Два года он где то пропадал. Родители, занятые на работах, как все вновь прибывшие эмигранты, думали, что он проводит время с русскими юношами и девушками. Они выехали из Тюмени, чтобы спасти ребенка от армии. А потеряли его в сетях соотечественников– сектантов.

Родители обратились ко мне как единственному русскоязычному специалисту в надежде восстановить единство семьи. К этому времени пастор запретил юноше визиты к психологам и внушил, что они могут применить особые средства гипнотического воздействия. Приглашать юношу на встречу было делом безнадежным. Решено было ехать через весь Сиэтл, в жару, два часа в воскресный день по пробкам, чтобы успеть к концу проповеди.

Дорога была пустынной, родители не спали всю ночь, поэтому выехали рано и прибыли не к концу, а к началу службы. Празднично одетые, на машинах (как правило, ярких цветов – красного, голубого, серебристо белого), женщины в косынках с люрексом, некоторые в вечерних платьях, люди собирались на проповедь как на праздник. Вокруг была слышна украинская речь, люди целовались при встрече. Службу вели сразу несколько пасторов, одетых в дорогие костюмы, при галстуках. Сама церковь явно новая, казалось, еще немного, и запахнет краской, этакий новомодный дом культуры с витражами, сценой с несколькими микрофонами, роялем слева. На трибуну всходили один пастор за другим и зычными голосами читали по написанному ими заранее тексту проповедь. Задача явно состояла в том, чтобы довести паству до высокого энергетического состояния. На втором часу этого «митинга» некоторые плакали, кто демонстративно, а кто и в самом деле находясь в экстатическом состоянии.

Мать юноши, из за которого мы попали в эту историю, шептала мне на ухо «Смотрите, они же ненормальные. Это еще ничего. А бывает, такой вой стоит…» Наконец мы разыскали глазами ее сына, который оказался где то среди младших подростков. Но как только он увидел свою мать, сразу сорвался с места и стал пробираться к выходу. Мы устремились за ним. Удаляясь, он прятал глаза, отворачивал голову и если и смотрел вперед, то разве что на свой пупок, избегая, таким образом, гипноза, как и учил пастор. Он бежал напрямик, через газоны и строго расчерченную парковочную стоянку, исчез, только мы его и видали.